НОВОЕ ВРЕМЯ           №48/2006

 

СЕЛЕКЦИЯ
НА ПРОВОКАЦИОННОМ ПОЛЕ

 

Правозащитник Сергей КОВАЛЕВ об ответственности власти,
заблуждениях общества и новом диссидентстве

 

 

- Сергей Адамович, в начале этого года “НВ” опубликовало вашу статью о состоянии судебной системы в стране. Вы весьма критически и очень жестко оценили ситуацию в сфере права и охраны прав граждан. Наша “суверенная демократия” между тем развивается, в частности изменяется избирательная система. Как бы вы охарактеризовали нынешнее состояние демократии в России?

- Мне кажется, что та модель демократии, которую у нас строят, как бы ее ни называть: управляемая, суверенная, самобытная, российская, не то чтобы близка к завершению, а уже завершена. Что за конструкция в результате возникла? Архитекторы стремились придать ей некое сходство с международными образцами. Но получилось так, как если бы избу обставили колоннами дорического стиля. Все эти внешние признаки – как на корове седло. А наша буренка предстает перед нами и перед миром в своем традиционном отечественном естестве.

 

Оппозиция его превосходительства

 

- Однако депутаты, принимающие все новые поправки в избирательные законы, говорят, что мы тем самым приближаемся к европейским стандартам...

- Избирательная система получила свое завершение: невероятно высокий порог для партий; приспособленная для фальсификаций в любой момент, как только потребуется, система подсчета голосов; широкие возможности для применения того, что называется административным ресурсом. А в результате некое топорное приближение к двухпартийной системе, которая у нас взята за образец.

На самом деле никакой двухпартийной системы в цивилизованном мире не существует. В тех странах, где в окончательной предвыборной конкуренции традиционно схватываются две основные политические партии, эти две партии отобраны вовсе не законодательством и не властью. Они отобраны избирателем. И по-прежнему в выборах участвуют сколько угодно партий, другой вопрос, что кроме этих двух остальные не набирают сколько-нибудь заметного количества голосов.

Двухпартийную систему нельзя построить законодательно. Как только она строится без участия и помимо воли избирателей, так это уже не демократия.

Пародийность состоит еще и в имитации оппозиции. Составляются искусственные якобы оппозиционные партии, которые будут представлены в парламенте. Это один в один слизано с политических систем наших бывших сателлитов, где были “многопартийные” парламенты, которые состояли из одной руководящей партии, а “оппозиция” заявляла, что она преследует цели, сформулированные родной коммунистической партией.

Избирательная система категорически исключает саму возможность прозрачной, открытой политической конкуренции.

Я думаю, что по результату это вполне завершенная сталинская конструкция, только усовершенствованная – цинично, сознательно усовершенствованная. Достаточно вспомнить крылатые слова, произнесенные кем-то из президентской администрации: мы строим антигитлеровское законодательство. Когда удивленный собеседник спросил, что бы это могло значить, тот высокопоставленный представитель кремлевской администрации ему сказал: представьте себе, что в Германии начала 30-х годов избирательной комиссией руководил бы господин Вешняков. Неужели вы думаете, что Гитлер набрал бы достаточное число голосов?..

То есть систему обезопасили со всех сторон. Высоченный семипроцентный барьер – это фактор, гарантирующий, что технических возможностей будет достаточно для того, чтобы никто, не желательный господину Вешнякову, этому гаранту антигитлеровской системы, не преодолел барьер.

Устранение из бюллетеней графы “против всех” – дополнительная и избыточная, конечно, гарантия. Никогда этот господин “против всех” не победит, но чтобы даже этот редчайший случай, не дай бог, не произошел, выкинем его к черту из списков! Конечно, никакие призывы к бойкоту выборов никогда не окажутся эффективными, но на всякий случай уберем вообще требование явки определенного числа избирателей. Сколько я хочу, сидя в избирательной комиссии, столько бюллетеней и проголосует. А если пошире использовать досрочное голосование, то вообще всё в руках отобранных лиц, послушных воле власти. Больше ничего не надо.

Есть и другие примеры того, как на практике предстают конституционные нормы. Совершенно очевидно, что государство уже не является федерацией. Вот к чему свелась пресловутая вертикаль власти сверху донизу, также, между прочим, заимствованная из славного советского прошлого. Нет разделения властей, нет федеративного устройства, есть единая руководящая сила, только она не названа, как прежде, конкретным именем некой партии. Это цинично и, надо признать, очень разумно. Зачем ее называть? Пусть эта единая руководящая и направляющая будет анонимна. Каждый и так понимает, кто это и что.

 

Хорошо организованная стихия

 

- События последних месяцев -убийство Анны Политковской, таинственная смерть Александра Литвиненко – повергают в шок и порождают множество вопросов. Что происходит?

- Для меня (подчеркиваю – для меня, и подчеркиваю, что не боюсь того, что я сейчас скажу) вот только сейчас из глухих уголков вылезают некие черты системы, которые раньше мне казались сугубо гипотетическими. Когда заходили прежде разговоры о возможной причастности секретных служб к террористическим инцидентам, к политическим убийствам, я хоть и никогда не считал такую вероятность равной нулю, но всегда надеялся на то, что она очень невелика, и в большинстве случаев не надо искать во властных кабинетах кого-то конкретно причастного. Я полагал, что скорее всего власть умело манипулирует создающимися независимо от нее обстоятельствами, использует их, но вряд ли она прямо их создает. Я рассуждал так: власть всегда и в любой стране ответственна за политические убийства, за террористические акты хотя бы потому, что не умеет справляться с этими опасностями. Эта ответственность и эта, если хотите, вина имманентны власти.

Когда такого рода трагические события становятся частыми, приобретают систематический характер, власть ответственна за то, что она не способна или не желает препятствовать созданию в стране атмосферы, способствующей такого рода явлениям. Это ответственность уже более высокого градуса, конечно.

Следующая ступень: власть не только не озабочена атмосферой, плодящей преступления этого рода, но и сознательно использует эту атмосферу. Следовательно, она ее подогревает. Для меня сейчас становится очевидным, что, во всяком случае, эта степень ответственности точно касается нашей власти.

И для меня стала гораздо более высокой вероятность того, что в целом ряде случаев соответствующие службы скорее всего косвенно организуют иные из этих событий.

Всегда прежде, когда мне приходилось публично говорить о происшедших за последнее время террористических актах, я подчеркивал следующее. Естественный и строго обязательный главный Приоритет власти В такого рода случаях – жизнь заложников, жизнь потенциальных жертв. А все происшедшие на нашей памяти за последнее время серьезные террористические акты показывают, для нашей власти это не главное. Это отчетливо видно на обоих массовых терактах – что в “Норд-Осте”, что в Беслане. В обоих случаях власть продемонстрировала, что главная ее цель – уничтожить террористов, хотя бы и вместе с заложниками. Это совершенно очевидно.

Для меня сейчас становятся более вероятными, нежели прежде, куда более страшные версии. Я точно знаю и могу доказать, что то, что произошло в Рязани в 1999 году, не было учениями ФСБ. Я могу доказать это, ссылаясь в том числе на результаты двух судебных процессов, проигранных мной в связи с невозможностью получить достоверные официальные сведения об этих учениях, и целого ряда расследований, проведенных нами в Рязани. Есть спасительная для наших спецслужб версия: учений не было, но была политическая комбинация, которая состояла в имитации покушения на взрыв дома. Устраивали комбинацию, цель которой была продемонстрировать, как террористы наращивают усилия, но наши ребята научились с этим справляться. Эта версия лопнула, пришлось срочно перейти на модель учений. Заметьте, между прочим, что игры этого рода – уже тяжкое государственное преступление. Сейчас для меня вероятность, что в ряде случаев кровавые политические сценарии, будем надеяться, не прямо организуются, но косвенно вдохновляются спецслужбами, начинает всерьез расти.

Я хотел бы быть аккуратным в этом случае. Никого нельзя обвинять огульно на основании подозрений. Что заставило меня рассматривать вероятность такого рода подлых сценариев? Прежде всего надо оценить способность подозреваемого (власть, ее спецслужбы) на операции с летальным исходом. Такая бандитская потенция не вызывает сомнений. Посмотрим на Чечню. Я взялся бы доказать и имел бы самые неопровержимые логические доводы, что в Чечне по временам действовали эскадроны смерти. Мировой опыт показывает, что эскадроны смерти никогда не есть прямое детище власти, но всегда нечто организованное по ее инициативе и с ее санкции.

Как аргумент я приведу исчезновения людей в Чечне, когда родственниками, односельчанами зафиксированы задержания во время зачисток, на блокпостах или как-то еще. В целом ряде случаев исчезнувшие люди, официальные поиски которых завершаются безрезультатно, потом обнаруживались в захоронениях, попросту в свалках трупов. Довольно часто в таких так называемых захоронениях опознать трупы не удается, потому что похоронщиками приняты специальные меры, чтобы нельзя было их опознать: например взрыв гранаты рядом с головой. Но иногда удается опознать. И оказывается, что те самые люди, кого безуспешно разыскивали, обнаруживаются в таких печальных свалках со следами пыток, часто со связанными колючей проволокой руками и ногами. Более того, в одной куче трупов оказываются тела из совершенно разных мест в Чечне, отстоящих друг от друга на сотни километров. Это можно объяснить только одним способом. Здесь нет так называемого эксцесса исполнителя. Нет какой-то взбесившейся воинской части вроде полка под командованием Буданова. А есть центральная структура, которая получает задержанных отовсюду, свозит их в одно место, пытает, убивает и вместе хоронит. Что это за центральная структура? Могла ли она действовать, стихийно возникнув и не имея никакой поддержки сверху? Это то, что я называю эскадронами смерти. О моральной готовности некоторых отечественных служб к “мокрым делам” говорить не приходится. Она в наличии. Из чеченской же практики известны многочисленные случаи прямого документированного участия спецслужб в исчезновении людей.

Давайте посмотрим, что еще требуется кроме соответствующей готовности. Мы знаем, что многие эксцессы агрессивных националистических, фашистских, полуфашистских проявлений на наших глазах выдавались официальной пропагандой не за ростки фашизма, а за буйство хулиганствующих футбольных фанатов или еще кого-то в этом роде, за издержки свободы. Естественно предполагать, что это немного жульническая позиция власти, стремящейся сохранить имидж страны, идущей по пути к демократии. Нехорошо официально признавать нарастающую фашистскую опасность, потому что это создает неприятное впечатление о государстве, о его руководстве, не справляющемся с этими проблемами. Некий недобросовестный, опасный макияж, но все-таки не более чем макияж. Эта версия, по-моему, стремительно теряет свою убедительность.

Давайте посмотрим на реакцию нашего главнокомандующего и гаранта на убийство Политковской. На самом деле он, не желая того, подтвердил свою ответственность. Он заявил, что публикации Политковской не имели никакого влияния на политическое развитие страны, на политическую ситуацию в стране, поэтому, дескать, незачем было пачкаться. Я бы сказал, профессиональный аргумент, вряд ли человеческий. Но дело обстоит хуже, потому что на кого-кого не оказывали влияния эти публикации, а вот на гаранта они должны были влиять по должности. Он не мог, не имел права не реагировать на критику этой остроты соответствующим должности способом. И когда президент говорит, что эти публикации были совершенно безразличны стране, он признается в циничном, противоправном подходе к своим должностным обязанностям. В том, что он не гарант конституционных норм, а политический манипулятор.

Есть еще одна маленькая, казалось бы, второстепенного значения деталь, которая сделала для меня более вероятной версию причастности спецслужб к политическим убийствам. Есть разные способы причастности: прямой заказ, назначение исполнителей, осведомленность о том, что нечто может произойти, и невоспрепятствование этому. Или, может быть, способствование этому путем подталкивания и некоторой провокации. Скажем, по оперативным данным вы предполагаете вероятность подготовки теракта. Вы можете пресечь эту подготовку, вы можете не обратить на нее внимания и подождать, как оно пойдет само по себе, продолжая отслеживать. А можете устранить естественно возникающие для этого проекта препятствия, то есть способствовать этому.

Что же это за мелочь, благодаря которой подозрения заметно выросли? В Интернете появилось некое подобие расстрельных списков, с портретами, указаниями адресов, телефонов. Таких списков множество, они разные по составу и по числу упомянутых в них лиц, но они содержат конкретные рекомендации, что с этими людьми следует делать. Правозащитница Светлана Ганнушкина и лидер СПС Никита Белых обратились по этому поводу в Генпрокуратуру. А она передала заявление в ФСБ. У меня есть любопытный документ за подписью старшего следователя УФСБ по Москве и Московской области подполковника юстиции Сливеня.

На сайте, о котором шла речь в заявлении, кроме имен, адресов и телефонов, есть слова о том, что “адреса... заслуживают самого пристального внимания участников боевых формирований НС Движения” (полагаю, национал-социалистического). И еще следующее: “...Преступления совершены, приговор зачитан... как писал Маяковский: "...ваше слово, товарищ Маузер"”. Это все следователь цитирует в своем ответе заявителям и – выносит постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. И это бы ладно. Но интересно, как в официальном документе мотивируется отказ: за отсутствием события преступления. Прямой призыв к осуществлению убийств не содержит в себе состава преступления!

А теперь посмотрим обоснование. Призывы, содержащиеся на веб-странице такой-то, пишет следователь, “не обращены к конкретным лицам или членам определенных организаций. Указанная информация не является явным и однозначным призывом к совершению каких-либо конкретных (в том числе насильственных) действий... Восприятие указанной информации как призывов к совершению убийства является следствием поверхностного, бытового подхода к анализу ее содержания”. То есть Ганнушкина и Белых – обыватели, которые бытовым образом расценили обращение составителей списков к “участникам боевых формирований” и слова о “товарище Маузере”.

Это говорит достаточно высокий чин в ФСБ. Вряд ли его позиция ни с кем не была согласована. Вряд ли это сам подполковник Сливень придумал так интерпретировать это дело. Я повторяю, это мелочь, но она очень ярко показывает, что общественные бурления фашистского толка – под контролем, они используются. Значит ли это, что использование ограничено политической линией? Мол, мы вам показываем “коричневую” опасность. Вы тут насчет смены власти беспокоитесь? Так вот, имейте в виду, что смена-то власти может быть разная. Вам следует подумать, не надо ли поддержать власть КГБ? Уж лучше КГБ, чем эти ребята.

Хотелось бы думать, что политическое манипулирование и есть цель. Но даже если так, по-моему, очень трудно, контролируя, немножко защищая, немножко направляя эти страшные общественные тенденции, не воспользоваться ими. Почему в Чечне можно, а в Москве нельзя?

Смысл моей логики в том, что мутный поток фашизма находится в берегах. Берега сконструированы, спланированы и построены. Там есть свои плотины, свои шлюзы, свои насосы и ответвления: туда его направить, сюда его направить. Он под контролем.

В последнее время в нашем интеллигентском обществе распространена ироническая присказка: когда разные обеспокоенные такого рода событиями люди начинают говорить о власти, то наши сдержанные аналитики, махнув рукой, говорят: ну да, “кровавый путинский режим”. Мол, хватит фантазировать. Я думаю, в иронии есть смысл, но и опасность – реальна. Режим вовсе не бескровный. Во всяком случае общество должно настаивать на том, чтобы расследования проводились гласно, а все подозрения опровергались властью прозрачно и открыто.

 

Опыты на общественной делянке

 

- Что происходит с властью, более или менее понятно. А что происходит с обществом? С сознанием людей?

- Я не знаток народной психологии, поэтому буду говорить о политически активных слоях общества. Оценки мои строятся на конкретных и очень печальных проявлениях. Честно сказать, оптимизма эти проявления не внушают. Я бы хотел прежде всего сказать о таком вопиющем примере, как известный судебный процесс над капитаном Ульманом и известный результат двух судов присяжных. Это, к сожалению, не только характеристика нашего правосудия. Участие присяжных – еще и характеристика народного правосознания. Хотя надо признать, что эти судебные процессы были организованы так, что безответственность и отсутствие правосознания у присяжных усугублялись. И тем не менее – решение присяжных чудовищно. Как можно оправдать убийцу безоружных мирных граждан?

Я вспомнил Ульмана, потому что идет очень широкое движение общественных требований снисхождения к нему и его подельникам. Я должен упомянуть совсем уже странную и печальную деталь. Среди этих активно выступающих в защиту Ульмана есть и региональные отделения партии “Яблоко”. Это совсем непонятная вещь, которая, я думаю, объясняется недостойными политическими соображениями. Уж если это народное движение, рассуждают эти региональные руководители, то надо заработать на принадлежности к народной активности.

Должен с горечью и стыдом сказать, что и в некоторых провинциальных отделениях “Мемориала” бывают “особые мнения” по поводу войны в Чечне. Это особенно горькое и особенно опасное обстоятельство. Можно с печальной уверенностью сказать, что идеи права в стране если и получили какое-то распространение, то опасно безграмотное. Это право “наших” против “ваших”. Давайте посмотрим на востребованные, вызывающие массовый интерес телепрограммы. Далеко не бездарные журналисты и не последней руки политики отчетливо формулируют такое правосознание. Чего же ждать от широкой публики?

В правозащитном сообществе идут те же самые процессы. И оно подвержено болезням. Происходит нечто, что биолог, специалист по отбору, назвал бы селекцией на провокационном фоне. Знаете, как вырастить сорт или создать породу животных, устойчивых к какому-нибудь заболеванию? Надо исходный материал держать на фоне зараженности той болезнью, которую вы хотите в вашей будущей породе или сорте растений преодолеть. Вы отбираете оказавшихся наиболее устойчивыми, и после многократных отборов они послужат началом вашей новой породы.

Нечто в этом роде происходит у нас в стране – вы знаете новое законодательство об общественных объединениях, о некоммерческих организациях и т. д. Вот вам инструмент отбора. Руководители разных общественных организаций, в том числе правозащитных, поставлены перед жестоким выбором. Грубо говоря, он сводится к простейшей альтернативе. Или доказывай власти свою лояльность -и будешь жить прилично, будешь продолжать получать гранты, как-то существовать, продолжать работу. А заметьте, между прочим, что работа правозащитников не кабинетная, не академическая. Это ведь судьбы людей. Это возможность за кого-то заступаться, защищать, консультировать, воспитывать у него эти правовые подходы. Или занимай жестко конфронтационную позицию. Но тогда отдавай себе отчет, что может произойти с тобой и с твоей организацией.

Я далек от того, чтобы кому-то давать какие-то рекомендации. Я просто знаю, уверен, что развитие правозащитного движения приведет к отчетливому расколу. Одни будут адаптироваться, ставить, а потом менять границы своей эволюции и, в общем, в той или иной мере убеждать нас в том, что не может власть всех задавить. Надо только удерживаться на некоторой установленной грани. Вроде и не полностью легли под этим давлением, но вместе с тем показали власти, что решительная, бескомпромиссная конфронтация – не наш путь, мы на него не пойдем. Хотя бы в такой степени доказывать ей свою лояльность. А там уж дело власти, что она решит и как она посмотрит. А вторая дорога совсем простая и прозрачная. Это жесткое: нет, без нас. Мы ваши враги и не скрываем этого. И тогда – выход в другое состояние. Это внутренняя эмиграция, но – активная. Новое, еще более энергичное обращение к международному сообществу, потому что проблема политической эволюции России – это глобальная проблема.

Во всяком случае одна из самых важных глобальных политических проблем, потому что тот политический кризис, который переживаем сейчас мы, – это гротескная редакция мирового политического кризиса. Если говорить о новейшей истории абсолютно грубыми мазками, не входя ни в какие детали, с позиции свидетеля и в некотором смысле участника, можно сказать, что поворотные узлы нашей новейшей истории – Вторая мировая война, ее конец и прозрение, что путь эволюции международного сообщества – это цивилизованное и добросовестно практикуемое право. В Уставе ООН были сформулированы прекрасные идеи о том, что безопасность, права и свободы личности – это основа международной безопасности. Но эти идеи немедленно пришли к таким воплощениям, которые лишь формально соответствуют принципам, а на самом деле есть способ отказаться от принципов, уйти в некоторые компромиссные механизмы, некоторые “да, но” – когда “но” значит всё, а “да” ничего не значит.

Подтверждение тому – вся послевоенная история. Это история Восточной Европы. Это Европа и мир, все процессы так называемого третьего мира, национально-освободительное движение со всей кровью, многомиллионной кровью, к которой привела вся так называемая деколонизация. Это наш вклад в мировую историю.

А теперь мы вынимаем из нафталина лозунги тех времен. Опять держава, опять враждебное окружение, опять внушаются мысли, что коварный Запад хочет только эксплуатировать наши недра и наши рабочие руки. И это воспринимается на ура.

При чем здесь правозащитное сообщество? А правозащитное сообщество заявляет: мы не занимаемся политикой, мы занимаемся правом. И это неправда, потому что правозащитное сообщество призвано заниматься вовсе не правом, для этого есть профессиональные юристы. Следить за тем, чтобы профессиональные юристы были добросовестны до конца, – вот дело правозащитного сообщества. Правозащита – определенный и очень важный, я бы сказал, самый важный, по крайней мере на этом этапе мировой истории аспект политики. Это вопрос, кто в доме хозяин. О том, человек для государства или государство для человека. Это аспект политики, в котором решается, что выше – право или власть – и который отчетливо устанавливает приоритет права. Права вне политики, но – над политикой.

Будущее за теми, кто окажется в новом диссидентстве. Их роль в общественном движении в России, в будущем гражданском обществе будет решающей.

 

Беседу вела Любовь Цуканова