Евгений Кузьминский, Инга Михайловская

Право на доступ к информации, закрепленное в ст.19 Всеобщей декларации прав человека ООН, обусловлено правом более высшего порядка — это право на свободу выбора той или иной линии поведения, поскольку информация дает человеку возможность адекватно оценить экономическую, социальную, политическую и иную ситуацию.

Применительно к информации о преступности необходимо особо подчеркнуть следующее.

Преступность представляет собой одно из социальных явлений, угрожающих безопасности человека. Влияние реального состояния преступности на степень удовлетворенности людей в безопасности не является автоматическим, поскольку оно опосредуется их представлениями о распространенности преступлений, о способности государственных органов защитить их от преступных посягательств, а также от ряда иных моментов (например, то или иное деяние, запрещенное уголовным законом и посягающее на права личности, может не осознаваться как преступление, а быть обычным, принятым в данной среде видом поведения).

Как известно, представления людей о социальных явлениях и процессах формируются как под воздействием личного опыта, так и на основе информации, поступающей из официальных и неофициальных источников. При этом, чем сложнее воспринять то или иное явление путем личного опыта, тем большее значение приобретает получаемая о нем информация. Именно поэтому официально распространяемая информация оказывает тем большее воздействие на сознание людей, чем меньше у них возможностей проверить ее путем сопоставления с собственным опытом.

Все это можно проиллюстрировать на очень простом примере. Даже если бы все средства массовой информации и данные государственной статистики стали сообщать о неуклонном снижении цен, представления людей об уровне цен вряд ли изменились бы. Что же касается представлений о состоянии преступности, то личного опыта недостаточно для того, чтобы они были адекватными реальности. Дело в том, что между личным опытом жертвы преступления, наблюдениями очевидцев его совершения и т.п., с одной стороны, и состоянием преступности, ее динамикой — с другой, отсутствует не только прямая, но и косвенная связь. Ведь, каждое конкретное преступное деяние — явление случайное, а определенная закономерность может быть выявлена лишь при анализе всего массива преступлений. В этом отношении преступность схожа с такими демографическими процессами, как смертность, рождаемость и т.п. Однако и здесь нет полного тождества, поскольку практически каждый случай рождения, смерти, брака или развода не остается в тайне, фиксируется как государственными органами, так и памятью многих людей. Поэтому и отсутствует, например, проблема латентной смертности и рождаемости.

Иначе обстоит дело с преступностью. Информация об отдельном преступлении как составная часть обобщенных сведений о состоянии преступности должна преодолеть несколько барьеров. Лицо, располагающее сведениями о преступлении, должно сообщить об этом в правоохранительные органы, последние должны зарегистрировать такого рода сообщение и включить его в данные государственной статистики. На поведение лиц, которые принимают решение о совершении перечисленных действий, влияют различные факторы, начиная от правовой неосведомленности лица, располагающего информацией о преступлении и кончая заинтересованностью правоохранительных органов в искажении отчетных данных о своей работе.

Неполнота информации о преступности сочетается с широкими возможностями самой различной ее (информации) интерпретации. Приведем только один пример, подтверждающий сказанное. Статистические данные свидетельствуют о том, что с 1960 г. по 1990 г. количество преступлений, совершенных на территории СССР выросло более, чем в три раза (с 877549 до 2786605). Общее число преступлений, зарегистрированных на территории России в 1992 г., приблизилось к 3 миллионам. Исходя из этих и других данных можно говорить о бурном росте преступности, о катастрофическом обострении этой проблемы. Но есть и другие, также официальные данные, согласно которым в 1990 г. уровень преступности в СССР (количество преступлений на 100 тысяч населения) составлял 969, в то время как в США этот показатель равнялся 5820, во Франции — 6169, в ФРГ — 7031, в Великобритании — 7956, а в криминологически благополучной Японии — 1834. В зависимости от того, какие данные брать за основу оценки состояния преступности в нашей стране, будет меняться и конечный вывод.

Объективная легкость манипулирования данными официальной статистики дополняется действием политических факторов, побуждающих различные силы использовать информацию о состоянии преступности как аргумент в пользу принятия экономических, социальных и других решений. Именно потому, что ухудшение или улучшение криминологической обстановки в стране часто играет роль козыря в политической игре, усиливая или снижая чувство тревоги людей за свою безопасность, корректная информация о состоянии преступности препятствует манипуляции представлениями людей об этом социальном зле.

С целью получения такой информации криминологи всех стран в течение многих лет разрабатывали и применяли различные методики анализа статистических данных, а также получения дополнительных сведений, корректирующих различные аспекты уголовной статистики. Одной из наиболее продуктивных методик (активно используемой Бюро судебной статистики США) является анкетный опрос населения, позволяющий выявить динамику его виктимизации и уровня “насыщенности” сведениями о совершении преступных деяний различных видов.

Ценность упомянутой методики (ниже она будет описана более подробно) определяется и ее способностью учитывать особенности массового сознания, которое из разнородных деяний, нарушающих уголовно-правовые запреты, фиксирует как преступные далеко не все. Например, такие действия, как “скупка в государственных или кооперативных магазинах хлеба и других пищевых продуктов для скармливания скоту или птице” (ст.154-1 УК) или даже “мелкое хищение государственного или общественного имущества” (ст.96 УК), а также многие другие, как правило, не воспринимаются членами общества как преступные. Преступность отождествляется людьми с такими преступлениями, как убийство, изнасилование, кража, грабеж и т.п., то есть с действиями, несущими прямую угрозу личной и имущественной безопасности человека. Отождествление нарушения любого уголовно-правового запрета с посягательством на личную и имущественную безопасность лежит в основе либо подкрепляет действие других стереотипов массового сознания (в частности, таких, как вера в эффективность суровых мер наказания, убеждения, что преступники — особая категория людей, отличных от “нас”, и поэтому к ним можно подходить с иной меркой, чем к обычным людям).

Наконец, следует иметь в виду еще одну особенность представлений об уровне и масштабе преступности, которая характерна для посттоталитарного общества.

Рассекречивание уголовной статистики как одно из следствий крушения монолита всепроникающей государственной тайны привело к резкому изменению содержания официальных оценок состояния преступности.

Внушаемые в течение десятилетий представления об исключительном благополучии криминологической ситуации в стране буквально в одночасье сменились тревожно-угрожающими сообщениями о катастрофическом росте преступности и захлестывающей общество волне насилия. Отсутствие критического отношения к подобного рода публикациям, пробельность информации и ее бессистемность не могли не усилить у людей чувство беспокойства за свою безопасность. Такое состояние массовой психики предопределяет фиксацию в сознании людей не только достоверно известных или лично ими наблюдавшихся фактов, но и разного рода слухов и иных непроверенных сведений. Данное обстоятельство приводит к возникновению так называемой “информационной преступности”, то есть представлений о состоянии преступности, порожденных не самим этим явлением, а публикуемыми сведениями о нем.

Неудовлетворенная потребность в безопасности — объективный факт социальной жизни, независимо от ее адекватности реальному положению дел. Она влияет на обстановку в стране и социально значимое поведение людей.

Как отмечалось выше, уголовная статистика не может дать адекватного представления о состоянии преступности как в силу ее неполноты (не все преступления известны правоохранительным органам и не все известные им регистрируются в установленном порядке), так и в силу качественных дефектов используемых ею показателей.

Вместе с тем уголовная статистика является основным источником сведений о преступности, ее структуре (соотношение различных видов преступлений), динамике, о лицах, совершивших преступление и т.д.

Наиболее значимыми из всего объема данных уголовной статистики представляются сведения о динамике преступности, хотя и к этим сведениям следует относиться достаточно осторожно, имея в виду большую или меньшую полноту учета преступных деяний, а также изменения уголовного законодательства (с 1960 г. по 1990 г. в УК РСФСР было внесено около четырехсот поправок, в том числе дополняющих его новыми составами преступлений).

Поскольку взятые изолированно показатели уголовной статистики не позволяют адекватно оценивать криминологическую ситуацию, мы приводим данные о динамике преступности в СССР за 1960-1990 гг. в сравнении с имеющимися показателями других стран (таблица I).

Таблица I.

Динамика преступности в некоторых развитых странах и в СССР (1960 — 1990 гг.)

Как видно из таблицы I, за тридцать лет преступность в СССР выросла более, чем в три раза. Хотя в последнее десятилетие (а особенно за последние три года) темпы роста преступности резко возросли, сама тенденция к росту существовала уже несколько десятилетий и соответствовала общемировым тенденциям.

С другой стороны, несмотря на то, что уровень преступности в СССР был в несколько раз ниже, чем в развитых странах, удельный вес лиц, содержащихся в местах лишения свободы, по отношению к числу преступлений был несравненно выше (таблица II). Это объясняется несколькими причинами.

Таблица II.

Сведения о заключенных (1985 г.)

Во-первых, наказание в виде лишения свободы в российском уголовном законодательстве выступает в качестве санкции за противоправное деяние значительно чаще, чем в законодательстве западных стран (из 338 статей Особенной части УК РСФСР только 32 не содержат упоминания об этом виде наказания).

Во-вторых, средний срок лишения свободы, назначаемый судами за совершение преступлений, по длительности превышает аналогичный показатель западных стран.

В-третьих, в процессе предварительного расследования досудебное заключение под стражу используется очень широко в силу как сложившейся практики, так и особенностей уголовно-процессуального законодательства (широта оснований применения этой меры пресечения, упрощенный порядок получения санкций на арест и т.п.).

Наконец, лишение свободы по законам СССР было возможно не только в качестве наказания за совершение преступления, но и как форма принудительного лечения от алкоголизма (ЛТП) и принудительного “перевоспитания” бродяг (воспитательно-трудовые профилактории, ВТП).

Следует подчеркнуть, что чем большее количество людей проходит через места лишения свободы, тем обширнее становится “группа риска”, включающая лиц с повышенной (на статистическом уровне) вероятностью совершения уголовно-наказуемых деяний.

Бесспорный в криминологии тезис о том, что “тюрьмы являются фабрикой преступности”, не смог, к сожалению, вытеснить укоренившийся предрассудок относительно возможности “победить” преступность жестокими репрессиями.

Общий уровень преступности и ее динамика в регионах, где проводилось исследование, существенно различаются, что видно из таблицы III. Общий уровень преступности в Москве в четыре раза ниже, чем в Приморском крае и в пять раз — чем в Нижегородской области. Причем последняя обогнала по общему уровню преступности все остальные регионы только в 1992 г. Причины столь бурного роста зарегистрированной преступности в Нижегородской области требуют специального исследования.

Таблица III.

Уровень и динамика преступности в регионах проведения опроса

* Этот показатель означает количество таких преступлений, как убийство, тяжкое телесное повреждения, менее тяжкое телесное повреждение, изнасилование, кража личного имущества, разбой, грабеж и вымогательство, на 100 тыс. населения.

В 1992 г. рост общего уровня преступности наблюдался в 5 из 6 обследуемых регионов. Исключение составляет Омская область, в которой уровень преступности в 1992 г. по сравнению с 1991 г. снизился на 23,5%. Неравномерны были и темпы роста преступности: от 137% (Москва) до 289% (Нижегородская обл.).

Поскольку общий уровень преступности — одна из самых недостоверных характеристик ее состояния, обратимся к числу и динамике наименее латентных видов преступлений: убийств и тяжких телесных повреждений (таблица IV).

Таблица IV.

Число убийств и тяжких телесных повреждений в 1990-1992 гг.

Анализ приведенных в таблице показателей, как и их динамики, существенно меняет сравнительные характеристики криминологической ситуации в исследуемых регионах. Если Москва, Омская и Тульская области по-прежнему занимают первое, второе и третье места (регион, занимающий первое место, имеет самый низкий уровень преступности, а занимающий шестое — самый высокий), то Нижегородская область перемещается с шестого места на четвертое, а Иркутская — наоборот, с четвертого на шестое. Еще более значимыми являются изменения в региональной динамике этого показателя. Если применительно к общему уровню преступности “лидирует” Нижегородская область (увеличение в 1992 г. по сравнению с 1990 г. на 189%, т.е. почти в три раза), то по уровню убийств и тяжких телесных повреждений наибольший прирост приходится на Москву, а наименьший — на Тульскую область (таблица V).

Таблица V.

Динамика уровня убийств и тяжких телесных повреждений в 1990-1992 гг.

По динамике уровня наиболее распространенных преступлений против личной собственности граждан (кражи, грабежи, разбои) Москва опять оказывается наиболее благополучным регионом, а остальные регионы в принципе сохраняют свой ранг (таблица VI).

Таблица VI.

Динамика уровня преступлений против личного имущества граждан в 1990-1992 гг. (в расчете на 100 тыс. населения, достигшего 14-летнего возраста)

Как видно из таблицы VI, по анализируемому показателю “лидером” выступает благополучная Омская область, а второе место с большим отрывом занимает регион с высоким общим уровнем преступности — Иркутская область.

Наконец, следует отметить еще одно обстоятельство. Общий уровень преступности дает представление лишь о количественной стороне этого явления. Но очень важны и его качественные характеристики и, прежде всего, соотношение различных видов преступлений. Чем большую долю в структуре преступности занимают преступления против личности, тем неблагоприятнее криминологическая ситуация. С этой точки зрения, в исследуемых регионах структура преступности имеет определенные различия (таблица VII).

Как видно из приведенных в таблице VII данных, наименьшая доля особо опасных преступлений против личности (убийства, ТТП, изнасилования и разбои) приходится на Нижегородскую область. Причем повышенная по сравнению со среднероссийской доля хулиганства прежде всего свидетельствует об активности правоохранительных органов в поддержании общественного порядка.

Таблица VII.

Доля насильственных и корыстных преступлений в общей структуре преступности за 1992 г.

В то же время в Иркутской области доля всех видов особо опасных преступлений против личности выше среднероссийской, а хулиганства ниже. В Москве доля убийств и разбоев превышает среднероссийские, а благополучная Омская область держит первенство по доле разбоев в общей структуре преступности.

Преступления против личной собственности граждан, обладающие наибольшим удельным весом в структуре преступности и сильнее других влияющие на ее общий уровень, превышают среднероссийский почти во всех исследуемых регионах (исключение составляет лишь Тульская область). Завершая анализ статистической картины преступности, сравним уровень отдельных видов преступлений, зарегистрированных в 1989 и в 1992 гг. (таблица VIII).

Таблица VIII.

Уровень отдельных видов преступлений в РСФСР в 1989 г.

и в исследуемых регионах в 1992 г.

Прежде чем перейти к выводам относительно криминологической ситуации в исследуемых регионах, необходимо отметить следующее обстоятельство.

При сравнении преступности в России с ее состоянием в других странах наиболее точным ориентиром служит такой показатель, как уровень убийств на 100 тыс. населения. Анализ этого показателя свидетельствует о том, что острота проблемы преступности в нашей стране сопоставима лишь с ситуацией в США.

Так, если в РСФСР с 1985 по 1989 гг. этот показатель принимал значение от 6,3 (1987 г.) до 9,2 (1989 г.), то в США с 1980 по 1986 гг. он колебался от 7,9 (1984, 1985 гг.) до 10,2 (1980 г.), а в 1988 г. составил 8,6.

Европейские страны имеют существенно меньшие значения этого показателя (таблица IX).

Таблица IX.

Уровень убийств в РСФСР и некоторых других странах в 1988 г.

Из таблицы IX видно, что отсутствует какая-либо зависимость между уровнем убийств и общим уровнем преступности. Первый из этих показателей представляется более корректным, хотя и он недостаточно точен (вследствие различий в определении этого состава преступления в уголовном законодательстве отдельных стран и т.д.). Дело в том, что между отдельными видами противоправных деяний против личности существует устойчивая статистическая связь (убийств всегда меньше, чем тяжких телесных повреждений; покушений на убийство больше, чем оконченных преступлений и т.д.).

Кроме того, общий уровень преступности, фиксируемый статистикой, зависит от многих привходящих факторов (изменение законодательства, практики регистрации и т.п.).

Все сказанное, во-первых, подтверждает необходимость получения дополнительной информации о криминологической ситуации в России, а во-вторых, позволяет на основе статистической информации выдвинуть предположение о различной степени виктимизации населения в исследуемых регионах.

Прежде чем описывать примененную методику, выскажем несколько предварительных замечаний.

Преступность как социальное явление представляет собой некую константу, характеризующую определенный тип общества. Длительное время, пока существует данный тип общества, она представляет собой более или менее определенную величину.

В этом отношении преступность сопоставима с такими демографическими показателями как рождаемость или смертность, которые также на протяжении многих лет для каждого типа общества, являются более или менее постоянными величинами. Значительные колебания в показателях преступности обусловлены изменениями в правоприменительной деятельности (изменения уголовной политики, изменения политики регистрации и др.). Колебания в показателях преступности обусловлены также изменениями демографической структуры населения. Особенно это относится к странам, где демографическая структура вследствие катаклизмов прошлого существенно деформирована. Последнее целиком относится к России, население которой при жизни одного поколения трижды несло катастрофические потери, дающие эффект “демографического эха”.

Примером изменения показателя преступности под воздействием демографической ситуации служит снижение количества изнасилований.

По наблюдениям криминологов пик сексуального насильника приходится на возраст 14-29 лет. Именно лица указанного возраста составляют до 85% всех преступников этого рода, тогда как доля лиц этого возраста в структуре населения (в пересчете на мужчин от 14 лет и старше) — около 60%. По данным переписи населения 1989 г. имеется “провал” в возрастной группе 25-34 лет (уменьшение на 29% по сравнению со старшей возрастной группой), что говорит о серьезной деформации возрастной пирамиды. В нормальных условиях каждая старшая возрастная группа по численности меньше младшей группы.

Следствием этого возрастного “провала”, зафиксированного в 1989 г., является уменьшение доли возрастной группы “потенциальных насильников”. Поэтому вполне закономерным является тот факт, что в 1991 г. по сравнению с 1990 г. число изнасилований снизилось на 6,2% и в 1992 г., а также начале 1993 г., продолжает снижаться. То же самое можно ожидать и в отношении к таких видов преступлений, как хулиганство, разбой, грабеж.

Таким образом, этот факт подтверждает соображение о том, что уровень преступности — более или менее постоянная величина, если ее индексировать по отношению к определенным группам населения. Все разговоры о ее росте без такого индексирования — результат безграмотности и фетишизации цифр.

Достаточно достоверные статистические данные, фиксирующие совокупность зарегистрированных преступлений, можно было бы получить лишь при условии их соотнесения с социально-демографической структурой населения. В этом случае состояние преступности описывается посредством так называемых коэффициентов преступной активности различных поло-возрастных и социальных групп. Коэффициент преступной активности представляет собой отношение числа представителей конкретной группы, совершивших преступления, к общему числу членов данной группы.

Увеличение числа преступлений может быть следствием как роста криминальной активности определенных групп, так и результатом увеличения численности групп, традиционно являющихся основными “поставщиками” преступлений (например, рост доли молодых мужчин в составе населения неизбежно приведет к увеличению количества совершенных преступлений). Однако в настоящее время отсутствует статистическая информация, необходимая для выведения такого рода коэффициентов.

Методика нашего исследования заключалась в следующем. Мы применяли квотно-пропорциональную выборку. Особенность этой выборки заключается в том, что она отвечает одновременно двум критериям: содержательным и статистическим.

В качестве ведущих признаков были выбраны: уровень преступности в регионах, географическое положение региона, уровень социально-экономического развития и социально-демографическая специфика.

Если исходить из уровня общей преступности (количество преступлений за год на 100 тысяч населения от 14 лет и старше), то все регионы России делятся на три группы: регионы с традиционно высоким уровнем преступности, со средним уровнем и с относительно низким уровнем преступности. Географические характеристики регионов, укладываются в традиционное разделение территории России на географические и экономические зоны: Центрально-Европейский район, Поволжье, Западная и Восточная Сибирь, Дальний Восток.

По совокупности признаков в качестве объектов исследования были определены следующие регионы: г. Москва и Тульская область, Нижегородская и Омская области, Иркутская область и Приморский край.

Для всех указанных регионов была выбрана единая квота: 500 респондентов. С точки зрения чисто математической это обеспечивало достаточное статистическое наполнение изучаемых признаков, чтобы считать получаемые изменения их значений достоверными. С другой стороны, при равной квоте для всех регионов в 500 человек, выявленное в ходе опроса число преступлений можно рассматривать как своеобразный коэффициент преступности для данного региона. Все различия в значении этого коэффициента можно отнести за счет специфики изучаемого региона в отношении распространенности преступности.

Насколько оправдал себя применяемый критерий выборки, ее качество и, в конечном счете, представительность (репрезентативность) можно судить по полученным результатам. Для этого достаточно сравнить пропорции основных социально-демографических характеристик регионов и выборки (таблица X). Выборка в целом произведена на удовлетворительном уровне: существенных перекосов в социально-демографических показателях не имеется.

Таблица X.

Демографические характеристики исследуемых регионов и выборки

Адекватность выборки в социологическом исследовании определяется совпадением статистических и опросных характеристик структуры преступности. Речь, разумеется, идет о совпадении пропорций, а не о тождественности количественных значений.

Самым надежным индикатором такого совпадения являются наиболее опасные преступления против личности. Это обстоятельство обусловило включение в анкету вопросов, уточняющих, жертвой какого именно преступления оказался сам респондент либо его родственники, знакомые и т.п. В перечень возможных преступных деяний были включены: убийства, тяжкие телесные повреждения, избиения без тяжких телесных повреждений, изнасилования, кражи личного имущества, разбойные нападения, вымогательство взятки, злоупотребления работников милиции, поджог личного имущества, иные преступления.

Сравнение статистических и опросных данных в отношении преступлений против личности дало следующие результаты (таблица XI).

Таблица XI.

Как видно их этих данных, доля убийств в общем числе тяжких преступлений против личности и по статистике, и по данным опроса практически одинакова. Соотношение изнасилований и убийств в статистике и в опросе также примерно одинаковы. Существенные расхождения в показателях тяжких и менее тяжких телесных повреждений связаны с проблемой юридической квалификации этих преступлений. Обычный гражданин не в состоянии провести точную грань между этими двумя видами преступлений. Суммарный же процент этих преступлений в обеих группах показателей одинаков 68%.

Сопоставление более широкого спектра преступлений в различных регионах также показывает, что в целом конфигурация структуры преступности, выявленная при опросе, совпадает со структурой, фиксируемой уголовной статистикой. Исключение составляют кражи личного имущества. Занимая и в статистике, и в данных опроса первое место, они все же составляют относительно меньшую долю по данным опроса, чем по данным статистики (соответственно в среднем 36% и 72%).

Подробное обсуждение выборки и ее представительности вполне уместно, поскольку от этого зависит достоверность полученных данных. Задачи данного исследования таковы, что прикладной, демоскопический аспект результатов имеет более принципиальное значение, чем теоретический аспект. В самом деле, претендуя на более точное и объективное освещение состояния преступности, чем оно дается официальной статистикой, мы должны быть безупречны в отношении достоверности полученных данных.

В качестве метода исследования применялся анонимный опрос о случаях преступного посягательства за последние 3 года (с 1990 г. по 1992 г. и за начало 1993 г.). Для более полного выяснения картины преступности, охвата как можно большего числа случаев, использован метод “концентрических кругов”. В центре данных об известных случаях преступлений находятся преступные посягательства против самого респондента, далее идет информация об его родственниках, знакомых, далее в отношении знакомых их родственников и, наконец, в отношении знакомых знакомых. Этот метод не охватывает все виды преступлений, например, хулиганство и др. Это создает определенные проблемы при составлении регистрируемой и выявленной в ходе опроса картины преступности. Недостатком этого метода является также ненадежность человеческой памяти, особенно если событие произошло с другими. Кроме того, в относительно замкнутых производственных или территориальных сообществах при опросе может возникнуть эффект удвоения информации, так как при наличии общих знакомых разные респонденты могут сообщать об одном и том же случае. На результаты исследования определенное воздействие оказывает и “информационная преступность”. Чтобы максимально уменьшить негативные влияния перечисленных выше факторов, опрос проводился методом интервью, что сводило до минимума искажение информации.

Прежде чем перейти к описанию результатов опроса, необходимо еще раз подчеркнуть следующее.

Наиболее надежным показателем уровня виктимизации населения (т.е. доли лиц, пострадавших от преступлений) служат ответы на первые два вопроса анкеты: Были ли Ваши родственники жертвой преступления? Предполагается, что совершение преступления в отношении самого респондента или его близких прочно фиксируется в человеческой памяти и отсутствует более или менее значимое воздействие каких-либо факторов, порождающих ложный или ошибочный ответ.

Наименее надежным источником сведений о степени криминализации населения служат ответы на вопросы были ли жертвой преступления знакомые Ваших родственников и были ли жертвой преступления знакомые Ваших знакомых? Здесь респондент пользуется информацией из вторых и третьих рук. При этом, чем больше внимание людей сосредоточено на опасности стать жертвой преступления (т.е. чем в меньшей степени удовлетворена их потребность в безопасности), тем большая часть информации, касающейся преступлений независимо от ее источника и степени достоверности, фиксируется в сознании людей.

Вопрос Были ли жертвой преступления Ваши знакомые? занимает как бы промежуточное положение между указанными выше группами вопросов. Ответ на него может основываться как на фактах, лично воспринятых респондентом, так и на слухах, поскольку само понятие “знакомый” может толковаться весьма по-разному.

Обеспокоенность населения состоянием преступности отражается в результатах многих социологических исследований. Так, данные опроса, проведенного в 1993 г. НИИ МВД РФ в семи регионах страны, свидетельствуют о том, что лишь незначительная часть респондентов ждут в будущем улучшения криминологической ситуации и положительно оценивают деятельность милиции (таблица XII).

Таблица XII.

Результаты опроса населения о деятельности милиции и состоянии преступности

Общие результаты анкетирования приведены в таблице XIII. Они даны в сопоставлении с уровнем преступности в исследуемых регионах.

Таблица XIII

Общие результаты опроса

Из таблицы XIII видно, что тенденция роста преступности нашла отражение как в данных уголовной статистики, так и результатах опроса. Вместе с тем отсутствует однозначная связь между состоянием преступности и ее динамикой, с одной стороны и уровнем и динамикой виктимизации — с другой.

Поскольку характер указанной связи неодинаков в различных регионах, то проанализируем каждый из них в отдельности.

Несмотря на рост преступности, ее уровень в 1992 г. был ниже, чем аналогичный показатель во всех других регионах в 1990 г.

Это касается и уровня убийств, за исключением Омской области, где он в 1990-1991 гг. несколько превышал московский, а в 1992 г. стал ниже, чем в Москве.

Вместе с тем по уровню виктимизации Москва среди указанных регионов находится где-то посредине. Если доля положительных ответов на первый вопрос (Были ли Вы жертвой преступления?) в 1990 г. была самой меньшей, то в 1991 г. она стала больше, чем в Приморье и в 1992 г. — больше, чем в Приморье и Омске. По ответам на второй вопрос (Были ли Ваши родственники жертвой преступления?) со второго места в 1990 г. Москва перешла в 1992 г. на пятое, уступая в количестве положительных ответов только Нижегородской области. Величина доли и динамика положительных ответов на четвертый и пятый вопросы не свидетельствуют о сильном воздействии слухов и иной опосредованной информации на результаты опроса. Возможно, что условия сверхкрупного города укорачивают цепь контактов людей, но, возможно, что действуют и другие факторы.

Результаты опроса в этом регионе подтверждают тенденцию роста криминализации, а также свидетельствуют о том, что динамика положительных ответов на вопросы анкеты значительно теснее связана с динамикой уровня убийств, чем с динамикой общего уровня преступности.

Динамика роста числа положительных ответов на третий и четвертый вопросы анкеты существенно опережает динамику роста аналогичных ответов на первый и второй вопрос, что позволяет предположить о достаточно сильном влиянии информационных факторов.

В Нижегородской области при росте общего уровня преступности в 1991 г. (по сравнению с 1990 г.) на 19% и незначительном снижении уровня убийств (около 4%) резко возросло число положительных ответов на все пять вопросов анкеты.

Видимо в реальной жизни уже происходили какие-то негативные изменения, не отраженные статистикой. В 1992 г. в Нижегородской области произошел буквально взрыв преступности. Ее общий уровень вырос почти в два с половиной раза (с 2209 до 5241), а уровень убийств увеличился на 10 пунктов.

Интересно отметить, что при таком росте преступности доля положительных ответов на четвертый и пятый вопросы осталось неизменной, как и в 1991 г., а доля таких ответов на первый, второй и третий вопросы выросла в меньшей пропорции, чем показатели преступности.

Это дает определенные основания полагать, что в Нижегородской области реальные изменения криминологической ситуации и факторы информационного характера действуют однонаправленно. Если в 1991 г. информация о жертвах преступления, являющихся “знакомыми родственников” и “знакомыми знакомых” достигла своего пика, то неблагоприятное изменение ситуации в 1992 г. уже не повлияло на объем сведений о преступлениях, совершенных в отношении людей, достаточно отдаленных от респондента.

Омская область в 1990 г. имела более высокий показатель общего уровня преступности не только чем Москва, но и чем Тульская область. Однако уровень убийств в этом регионе лишь немного превышал аналогичный показатель по Москве и был существенно ниже, чем в остальных четырех регионах. В 1991 г. общий уровень преступности вырос на 50%, а уровень убийств практически не изменился. В 1992 г. общий уровень преступности сократился на 21%, в то время как уровень убийств поднялся на 2,2 пункта.

Несмотря на снижение в 1992 г. общего уровня преступности доля положительных ответов на все вопросы анкеты продолжала расти, причем более интенсивно, чем в 1991 г. Причиной этого может быть как недостоверность статистической информации (снижение общего уровня преступности при росте уровня убийств — сама по себе вещь маловероятная), так и постоянным усилением “информационного шума”, т.е. концентрацией внимания населения на сведениях о преступлениях, от кого бы они ни исходили и какова бы ни была их достоверность. Возможно и одновременное действие обеих этих причин.

С 1990 г. в области фиксируется устойчивый рост общего уровня преступности и уровня убийств. Причем в 1990-1992 гг. в Иркутской области из шести обследованных регионов был и остается самый высокий уровень убийств. По количеству положительных ответов на первый, второй, третий и четвертый вопросы в 1992 г. Иркутская область уступает только Нижегородской. Вместе с тем столь высокая доля положительных ответов отражает не только распространенность преступных деяний, но и общую атмосферу тревожности и страха стать жертвой преступления.

Нельзя не заметить и того, что высокий уровень преступности был характерен для Иркутской области и в течение предшествующих десятилетий, но лишь в 1991 г. населению стала доступной информация о криминологической обстановке в регионе и, несмотря на относительно умеренный рост преступности в этом году (по сравнению с 1992 г.), рост положительных ответов начался довольно бурно. При этом его темпы были характерны именно для “информационной преступности”: по мере удаления события преступления от респондента, темпы роста числа положительных ответов возрастали.

В Приморском крае наблюдается достаточно резкий контраст между высоким уровнем преступности и относительно низким весом положительных ответов на первый — четвертый вопросы анкеты. Наиболее отчетливо это несоответствие между показателями уголовной статистики и результатами опроса проявляется в доле положительных ответов на первый, второй и третий вопросы.

Это скорее всего может быть объяснено определенной локализацией преступности как в географии края, так и в “отграничении” криминальных групп от подавляющего большинства населения. Разумеется, это лишь предположение, нуждающееся в проверке.

Можно также предположить, что резкое увеличение числа положительных ответов на пятый вопрос (Были ли жертвой преступления знакомые Ваших знакомых?) в 1992 г. явилось следствием прежде всего значительного расширения объема информации о криминологической ситуации в регионе.

Подводя итоги анализа результатов опроса в региональном разрезе, можно сказать следующее. Если ранжировать регионы по уровню виктимизации (по показателям уголовной статистики и по результатам опроса), то совпадение рангов по двум этим критериям обнаруживается только для Иркутской области (таблица XIV).

Таблица XIV

Ранги регионов* по показателям уголовной статистики и результатам опроса

* Первое место присваивается региону с наименьшим значением показателя, а шестое — с наибольшим.

В Москве, в Тульской и Нижегородской областях ответы опрошенных дают более мрачную картину криминологической ситуации, чем данные уголовной статистики. Напротив, в Приморском крае результаты опроса значительно благоприятнее официальных показателей преступности. В Омской области сопоставление показателей статистики с результатами опроса весьма затруднительно, в силу чрезвычайной разнокалиберности последних.

Полученные в ходе опроса данные позволяют в первом приближении выделить наиболее виктимизированные группы населения. К ним в убывающем порядке относятся:

1) предприниматели;

2) служащие;

3) не работающие;

4) учащиеся.

К наименее виктимизированным относятся колхозники, рабочие совхозов, пенсионеры и домохозяйки (таблица XV).

Для получения достоверных данных о степени виктимизации различных социальных групп необходимо дополнительное исследование, основанное на выборке, построенной по принципу равных квот представителей всех групп населения.

Применительно к степени виктимизации возрастных групп существенных различий обнаружено не было. Максимальная доля положительных ответов была получена от респондентов в возрасте 18-29 лет — 42%, а минимальная — от респондентов, не достигших 18 лет — 35% (таблица XVI).

Следует отметить, что возрастная группа 18-29 лет является и наиболее криминально активной.

Таблица XV

Степень виктимизации отдельных социальных групп населения

Таблица XVI

Доля положительных ответов, полученных от респондентов различных возрастных групп

Между степенью виктимизации мужчин и женщин различий обнаружено не было.

Включенные в анкету вопросы охватывали не только 1990-1992 гг., но и первый квартал 1993 г. Полученные ответы позволяют предположить, что криминологическая ситуация в обследованных регионах будет развиваться неоднозначно.

Такое предположение основано на снижении или увеличении доли положительных ответов на вопросы анкеты в 1 квартале 1993 г. (число полученных ответов за квартал умножалось на четыре, чтобы стало возможным сопоставление с данными за предыдущие годы). (Таблицы XVII-XXIII).

Таблица XVII

Динамика положительных ответов по г. Москве (%)

Таблица XVIII

Динамика положительных ответов по Тульской области (%)

Таблица XIX

Динамика положительных ответов по Нижегородской области (%)

Таблица XX

Динамика положительных ответов в Омской области (%)

Таблица XXI

Динамика положительных ответов по Иркутской области (%)

Таблица XXII

Динамика положительных ответов по Приморскому краю (%)

Таблица XXIII

Динамика положительных ответов в I квартале 1993 г. по сравнению с 1992 г. (%)

Исходя из полученных данных можно предположить, что в Москве произойдет, по крайней мере, стабилизация криминологической ситуации. Темпы роста преступности будут снижаться. Противоположный прогноз можно сделать в отношении Приморского края. В Нижегородской области можно ожидать усиления обеспокоенности населения состоянием преступности, хотя объективное положение дел несколько улучшится. В Омской области также можно ожидать снижения темпов роста преступности, а в Тульской — продолжение такого роста.

Иркутская область, по-видимому, сохранит свои нынешние характеристики, хотя возможно и некоторое улучшение криминологической обстановки.

Данные уголовной статистики за 1993 г. подтвердили достаточную надежность этого метода прогноза преступности.

Наиболее существенные колебания в общем уровне преступности в исследуемых регионах произошли в Приморском крае (рост на 6,8%) и Нижегородской области (снижение на 8,6%).

В Тульской и Иркутской областях имело место незначительное снижение уровня преступности (соответственно на 2,1% и 1,0%), а в Омской — незначительный рост (на 1,2%). В Москве преступность выросла на 4,4%.

В целом же картина преступности в регионах Российской Федерации характеризуется, как и прежде, наличием как тенденции стабилизации и смягчения остроты криминологической обстановки, так и тенденции роста преступности, хотя и более умеренными темпами. Из 77 регионов в 40 отмечается снижение уровня преступности (от 24,8% в Магаданской области до 0,2% в Новгородской области и Алтайском крае). В 37 регионах продолжался рост преступности (от 18,3% в г. Санкт-Петербурге до 0,1% в Пензенской области).

Если же исключить регионы, где рост или снижение уровня преступности не превышали 5%, то тогда в оставшихся 31 динамика преступности будет выглядеть следующим образом (таблицы XXIV и XXV).

Вместе с тем без детального анализа изменения практики регистрации, а также структуры преступности невозможно сделать окончательный вывод о прогностической ценности данной методики. Кроме того, необходим более длительный период времени, чтобы говорить о реально проявившейся тенденции, а не случайном отклонении от нее.